|
Константин и Сергей
Коровины, 1860 годы
|
|
|
Глава третья. Эти особенные люди, продолжение
Врубель не захочет делиться ни с родными, ни со знакомыми - а в Москве их у него немало - тем, что приехал из Киева с цирковой труппой и на первых порах с ней же остался жить. Мимолетный знакомый Коровин - тот единственный человек, которого Врубель берет с собой в свое первое московское жилье. Ему одинаково интересен и нужен взгляд его на свою последнюю работу - женский портрет и на модель портрета - цирковую наездницу-итальянку.
И вот перед Коровиным снова все та же Самотека, все тот же горько запавший в память «саврасовский» трактир, где на задворках спряталось недолгое жилье циркачей. «Недалеко около цирка, на Самотеке, во дворе деревянного домика, мы поднялись наверх в какую-то маленькую квартиру. Молча зажгла свет коренастая прислуга. Квартира две комнаты. Три стула, стол, лампа, на стуле приставлен к комоду холст, на нем портрет этой женщины [наездницы].
Другая комната лучше. Салфетка вязаная, покрытый деревянным маслом иконостас, две постели». Быт, такой несовместимый с врубелевскими образами и такой памятный Коровину неизбытой нищетой недавних лет.
Как и тогда, на Полтавщине, Коровин старается решить для себя загадку врубелевской работы - почему он стал писать именно этот портрет, что увидел для себя, для своего душевного состояния в модели. Яркий и призрачный мираж цирка? Реальный и одновременно нереальный мир арены, в котором так легко найти множество формальных живописных задач? Нет, ничто из этого не приходит в голову Коровину, да и не видится ему в портрете.
Другое дело - необычность человека, противоречие его физического облика с обликом внутренним, на стыке которых рождается драматическая напряженность характера.
Коровин внимательнейшим образом наблюдает за врубелевской моделью: «Движения женщины были мягки и как-то грустны». Это впечатления от арены. «Черные волосы и черная густая плетеная коса окружали белое матовое лицо этой женщины»,- добавляет он. При разговоре - «женщина была молчалива, проста, с хорошими добрыми глазами, сильная брюнетка», «когда она смеялась, глаза были так добры и смех был так прост и симпатичен».
И как вывод - сочетание женственности, простоты - «обыкновенности», мягкости с редкой физической силой великолепно натренированного тела, привычной к публике и уверенной, броской красоты с постоянной затаенной мыслью о насущном хлебе.
Итальянские крестьяне - «люди бедные, но другие,- замечает для себя Коровин,- не такие, как у нас, трудности борьбы жизни на них положили иную серьезную безысходную печаль».
И этот человеческий душевный конфликт воплощается в сложнейшем живописном построении врубелевского портрета.
Вечер на Самотеке не остался единственным. Он подтвердил и утвердил близость обоих художников, существовавшее между ними редкое взаимопонимание. И на следующий день Врубель переходит жить в мастерскую Коровина. Ни перевозить, ни даже переносить ему было нечего. По словам отца художника, все его имущество заключалось в «засаленном сюртуке и потертых панталонах, которые на нем».
Ни теплого пальто, ни другого платья, ни одеяла, «ни ложки, ни плошки» - ничего.
В сохранившихся письмах Врубеля родным, удивительно редких и немногословных - да и о чем писать так настойчиво мечтавшему о славе, признании, заработках отцу? - имени Коровина нет. Зато отец художника говорит о Коровине как о человеке, достаточно хорошо знакомом и ему самому, и остальным членам семьи. Письмо от 23 декабря 1889 года: «Дядя Антон, по моей просьбе, был у Миши и вчера сообщил, что Миша здрав, невредим и весел...
Сошелся с прежними своими товарищами-художниками: Серовым и Коровиным, и на днях сообща открывают мастерскую (Сущевская часть, по Долгоруковской улице...)».
Все верно: теперь их стало трое. Серов хорошо знал Врубеля еще со времен совместных занятий у Чистякова в Петербурге. Он и с Коровиным познакомился первым, оказавшись в Москве незадолго до поездки Коровина к Трифоновским. Не узнать друг друга было невозможно: общие знакомые - Поленовы и Мамонтовы, поездки в Абрамцево и конечно же спектакли коровинской «Аиды», которой увлекалась в тот год Москва. Правда, Коровин еще не замечает Серова.
Тот слишком молод - ему всего двадцать лет, ничего интересного из своих работ он не может показать. Зато на Серова коровинские полотна производят огромное впечатление. Под влиянием «Портрета хористки» он пишет в Абрамцеве в следующий свой приезд «Девочку с персиками». Наряду с портретом певицы Т.С.Любатович Коровина Серов напишет свою «Девушку, освещенную солнцем».
В 1888 году они вместе выступают на периодической выставке Московского общества любителей художеств и получают премии - Коровин за пейзажную живопись, Серов за портретную. Втайне оба мечтали о противоположном. Теперь это уже та степень творческой близости, когда ради нее Серов решает расстаться с Петербургом и окончательно переселиться в Москву.
«Артур и Антон», «Коров и Серовин», как в шутку называют их знакомые, становятся неразлучными, повсюду бывают, ездят на этюды, часто работают вместе.
Мастерская на Долгоруковской, о которой писал отец Врубеля, принадлежала одному Коровину, хотя ею часто пользовался и Серов. Родные Врубеля узнали только часть правды, но Коровин соглашается на маленький обман, чтобы лишний раз не ранить самолюбия товарища. В подобных, казалось бы, ничего не значивших житейских мелочах Коровин всегда предельно внимателен и предупредителен.
Зависть человеческая и профессиональная, жажда первенства, исключительности вообще не знакомы Коровину - и, кстати, это еще одна из причин для окружающих подозревать художника в недостаточно серьезном отношении к жизни или, и того хуже, в порожденной бесконечными успехами самоуверенности. Со временем Коровин скажет своим ученикам:
«В начале всего же есть, прежде всего есть любовь, призванье, вера в дело, необходимое безысходное влеченье - жить нельзя, чтобы не сделать достиженье, и надо знать, что никогда не достигнешь всего, что хочешь. Художники - мученики своего дела никогда не довольны собой... В каждой работе художник держит как бы экзамен: он готов отвечать, он должен победить, быть значительным - он ведь сам себя смотрит».
Кто бы мог догадаться, наблюдая со стороны за всегда веселым, отзывчивым на шутку Коровиным, что ему так часто не хватает простой уверенности в себе, а все остальные, «низкие», по его выражению, чувства кажутся неоправданными! Ведь каждый в искусстве «поет свою песню», и она так же единственна и неповторима, как поющий голос.
По ночам в мастерской на Долгоруковской примерзало к спине одеяло - даже чугунную, пристроенную посередине комнаты печурку не всегда было чем топить. Еды часто хватало только, чтобы подкармливать мышь, каждый вечер появлявшуюся у коровинского мольберта.
Ванной служил большой красный таз, ставившийся поближе к печке, душем - губка, которую можно выжимать себе на затылок, что упорно повторял каждый день Врубель, но чего старался избегать Коровин. Врубель берется для экономии готовить - печь на той же печурке яйца, но они лопаются - повод для безудержного веселья Коровина.
И только дворник время от времени выступает спасителем, передавая грошовые именинные заказы на какие-то поздравительные ленты, для которых Врубель придумывает фантастические по красоте орнаменты и шрифты.
Следующая страница...
|
