Биография
Жизнь
мастера

Галерея
Картины
художника

Воспоминания
Отзывы и очерки
о художнике

Рассказы
Рассказы
К.Коровина

Поездки
Где он
был

О Шаляпине
К.А.Коровин и
Ф.И.Шаляпин

Фотографии
Прижизненные
фотографии


Константин Коровин. Путешествия художника. На Крайнем Севере

  
   

Путешествия:

На Крайнем Севере
2 - 3 - 4 - 5

Новая Земля - 2

Северный Край - 2

Рассказ старого монаха

В Крыму - 2 - 3

Кавказ. Владикавказ

Дарьяльское ущелье

Станция Казбек - 2

Станции Гудаур и Млеты - 2

Кавказский "Демон" - 2

Крыша мира. Гималаи - 2

Коровин в Италии - 2

Испания - 2 - 3 - 4 - 5

   

   

Коровин
Конст.Коровин, 1930-е

   

  

Я вижу, как старый лопарь прощается с монахом и идет к берегу залива. Олень побежал за ним. Лопарь сел в лодку и поплыл. Подняв голову и закинув на спину рога, олень поплыл вслед, быстро разрезая воду. Это все было красиво, просто и мудро...
А вечером, за самоваром, монашек рассказал нам, что тот франт с белыми лайками, которого мы видели утром, - главный олений пастух. Он пасет стада в десятки тысяч голов. Олени пасутся в тундрах, и самые умелые пастухи знают, как сохранять стада и приплод. Умелых пастухов ценят и платят им много. Такие пастухи очень богаты. Так вот кем был этот франт с кольцами.
Всю ночь, сквозь сон, я слышал прибой и вой ветра, а утром первое, что я увидел, - Серова у окна.
- Константин, посмотри, какие чудеса... Я взглянул в окно.
Берег залива до самого нашего дома был покрыт расплавленным светлым серебром. Это была рыба. Огромными грудами она громоздилась по берегу до нашего дома, загородила калитку, крыльцо. Я увидел, как растопыривая ноги, к нашему дому идет урядник и как он, скользя, падает опять подымается, снова падает.
- Да, вот, - говорит, тихо смеясь и разводя руками, монашек. - Рыбы-то! Вот засолили бы, а соли нет... Эх, хороша рыба-сельдь. Это ее кожа загнала ночью... Кожа - иначе сказать, тюлень, - загнала сельдь в залив...
Тут в дверях показался урядник - как Лоэнгрин, весь серебряный от рыбьей чешуи...
- Вот, ваше благородие, - сказал он, - как тут идти склизко... Одна рыба... В кармане лекарство, которое было, - все смокло... Холера... Кому какое давать - не знаешь.
Урядник стал вынимать из карманов пузырьки и мокрые порошки:
- Вот рома бутылка цела... Да и холеры нигде-то и нет, а мне говорят: «Давай им это, Василий Иванович...» А я что? Я на весь район один. От Кеми до границы... Да еще жулика-пастуха лови: олений приплод не сдает... А в Кеми за политиками гляди. Один тебя за папиросами, другой за вином посылает... Пристав Репин, хороший человек, неча говорить, но только от скуки, что ль, ей-ей, всю ночь с ими в карты дует... Порто-франко потому... У нас тут, говорю, - порто-франко: тут ром - рубль. А пуншу шведского всегда достать можно, ей-ей... Крикните: «Василий Иванович!» - и готов пунш... Прощения просим.
Урядник был навеселе. Он вышел и через минуту вернулся, осторожно неся два стакана шведского пунша. Как-то особенно нам подмигнув, урядник сказал:
- Все понимаю, ей-ей... Только три класса прошел, а все и всех вижу... Будете в Кеми, Кознову не говорите. Вот он меня ест, вот ест, прямо беда, ей-ей... Только и думает, как бы во мне вину найти. Ему охота меня угробить совсем начисто. Тут и весь крендель.
- Почему же крендель? - с недоумением спросил я.
- Потому что переплет, - пояснил урядник, - из-за ясен вышло. Ей-ей. Я прямо Иосиф. А Кознов думает совсем наоборот. Долго рассказывать, ей-ей... Вот так порто-франко!.. Завтра, ей-ей, вам пунша бутылку достану, прямо янтарь. Вкусно-о! Ар-р-ромат... Скажите спасибо уряднику. Больше ничего...
Внезапно вдали, над океаном, показались какие-то рыжие тучи, вроде паутины, которые быстро неслись, точно пепел по ветру. Странные тучи быстро приближались, летели к нам дымной стеной. Я как раз разбирал краски, приготовляясь писать, но стало темнеть. Ко мне вошел Серов.
- Что это, Константин, гроза, что ли? Как потемнело...
Рыжие тучи спускались с неба волнующимися полосами. Стало темно совсем. Я зажег свечу. В окне рыжая мгла и шум, особый шум: в летящем пепле слышны гортанные крики птиц. Это не пепел, это - птицы. Миллиарды птиц спустились на землю. Они покрыли все, как белые фонтаны вздымались они с криками около дома. Плачущий птичий крик звенит в воздухе.
Когда стало чуть светлее, я выбрался на крыльцо, Но чайки садились на меня, налетали кучей - на плечи, на голову. Я отталкивался, размахивал руками, спасаясь от птичьей силы.
Через несколько минут берег от птиц очистился. На берегу не осталось и рыбы: чайки всю сельдь съели. Кончился этот чудовищный птичий пир, и чайки разместились по скалам. Скалы покрылись ими, как снегом.
- Умная птица, - крикнул урядник, - всю подобрала, чисто вымела.
- Хорошо было бы зажарить хотя бы одну, - сказал я монаху.
- Пошто ее жарить? - ответил с улыбкой монашек. - Селедка только в засол хороша... А у нас кумжа есть - вот это рыба.
Так и не попробовал я мурманской селедки.
На всем Мурмане есть две лошади. На этих лошадях мы и поехали в Печенгский монастырь святого Трифона.
Дорога идет каменной тундрой, но колеса тарантаса утопают в грязной дороге: между камней болото, мелкий кустарник и кривая поросль низкой карельской березы. Вдруг на дороге перед нами показались белые куропатки. Взлетают, садятся опять.
На облучке тарантаса сидит наш урядник, Василий Иванович. Рядом с повозкой бежит его собака, Шутик, лайка, хвост крючком. Шутик лает на куропаток, сгоняя их с дороги.
- Эх, ружья жалко нет, - говорю я. - Из револьвера, я думаю, не попасть...
Но Серов берет мой револьвер, прицеливается - и мимо.
- А жаль, - говорит он. - Все рыба да рыба. Хорошо бы и куропатку съесть.
Так мы подъехали к деревянному монастырю святого Трифона. В чистой горнице, где полы крашеные, высокий и красивый отец Ионафан, настоятель монастыря, угостил нас свежим, только что пойманным в речке лососем. После закуски мы с Серовым приготовили краски, чтобы писать неподалеку от монастыря.
- Вот что, - сказал нам отец Ионафан. - Вот ежели списывать тут будете, не пугайтесь, милостивцы... Медмеди тут ходят, осемь их. А у вас пистоли али лужала какие. Так вы, милостивцы, медмедей не пугайтесь: они тут свои и человека никак не тронут. Уж вы не застрелите их случаем из пистоли, ежели испугаетесь...
Я и Серов посмотрели на отца Ионафана с полным изумлением.
- Как медведи?.. Почему свои?..
- Медмеди, известно, милостивцы, не наши, а лесные звери, вольные, - Продолжал настоятель. - Ух и здоровые, как горы!.. А только они заходят и сюда к нам иногда - на двор монастырский... Эта скамейка большая, Видите там, под стеною... Сидим мы на скамейке, февраля двадцатого, все в сборе, братия то есть... Ждет братия, как после зимы и ночи непроходимой Солнышко впервые заиграет, благодатное... А они, медмеди, тоже рядом тут сидят и на небо глядят... Как только солнце выглянет из-за горы, мы Молитву поем, а кто из нас что вспомнит, тот и поплачет. А медмеди тоже бурлыкать зачнут: и мы, мол, солнцу рады. Хотя и звери, а понимают: солнышко любят...
И я вспоминаю, как вечером того же дня монах с фонарем в руке нес из монастырской кладовой испеченные хлебы в трапезную, куда мы были приглашены на ужин. Вдруг мы услышали, как этот монах закричал внизу у ворот:
- Эва ты, еретик этакой!.. Пусти...
Оказывается, медведь отнимал у крыльца от него каравай хлеба, а монах угощал зверя фонарем по морде.
- Я ему уже дал хлеба, - рассказал нам позже монах, - так он все тащить хочет. Тоже и у них, медмедей, не у всех совесть-то одна. Отнимает хлеб прямо у дому, чисто разбойник... Другие-то поодаль смотрят, у тех совесть есть, а этот, Гришка-то, он завсегда такой озорной...
- Ты заметил, - сказал мне Серов, когда мы с ним укладывались на монастырские койки, - милый монашек, браня медведя, говорил о нем, как о человеке... Странно, правда?
- Да, Тоша, заметил... Какой чудесный край, Север Дикий! И ни капли злобы здесь нет от людей. И какой тут быт, подумай, и какая красота!.. Тоша, я бы хотел остаться жить здесь навсегда...
Но на Севере Диком я тогда не остался. Не та была у меня, как видно, судьба.

Продолжение »»»


  "Пейзаж нельзя писать без цели, только за то что он красив - в нем должна быть история вашей души. Он должен быть звуком,
отвечающим сердечным чувствам. Это трудно выразить словом, это так похоже на музыку на кончике пера." (Коровин К.А.)



Художник Константин Алексеевич Коровин. Картины, биография, книги, живопись, фотографии


Rambler's Top100