|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Эпилог
Все-таки удивительные вы с братом представляете крайности, он ничем не умел поступиться, ничего не прощал, а вы, Константин Алексеевич, право слово, как-то даже с избытком легки буквально все на свете простить, на все улыбнуться. И есть - никуда не денешься от этого ощущения - есть в вашей доброй веселой легкости отсвет то ли неаполитанской беззаботности, то ли парижского скептического холодка, в общем, чего-то прелестно-чужедальнего. Русское сердце и опознается по вечной тяжести его, печали, щемящей боли.
Как внимательно вы сейчас смотрите, Константин Алексеевич, и как невозмутимо продолжаете улыбаться. Вам бы, пылкому лирику, взволноваться, горячо возразить или обидчиво отвернуться, а вы сидите, покуриваете, смотрите не то ласково, усмешливо, не то... И не понять ваш взгляд. Как резко, однако, отчеркнули углы рта прикрытые сединой лихих усов и элегантной эспаньолки морщины от тысяч лукавых, все подмечающих улыбок, как пристально и остро глядят прекрасные ваши глаза... Константин Алексеевич! Да не философ ли вы?
Вы, которого не то что на лекторской трибуне, с которой перед публикой Литературно-художественного кружка выступали Бердяев или Вячеслав Иванов, а просто с книгой в руках представить было «решительно невозможно»? Неужели? Какое же из философских направлений вы предпочли? Наверняка не из новых, ваше насмешливое равнодушие к современной жизнеобъяснительной мысли известно. Что-нибудь из запасов мудрости вечной как красота, причем, не будучи сторонником академических методов, вы обошлись, разумеется, без первоисточников. Хотя есть философская позиция, которую, нам кажется, вы с удовольствием бы приняли и разделили. Жил в XVIII столетии замечательный (кстати говоря, исключительно славянского происхождения) мыслитель и поэт Григорий Сковорода и говорил этот нищий священник-странник так: «Благословен Господь, содеявший все нужное - нетрудным, а все трудное - ненужным». Похоже на вас? На ваш культ божественной легкости? Только вот к Господу вы вроде не имели привычки обращаться.
Не отвечаете. Продолжаете улыбаться, но как будто слегка, чуть-чуть поморщились. Не симпатизируете вы беседам про философское с уклоном в божественное. Вы любите жизнь и о жизни. Вообще, визит наш затянулся, вы устали, и Тоби давно пора вывести прогуляться. Спасибо, Константин Алексеевич, что позволили прийти, за все спасибо. Спасибо вам за все.
Один лишь вопрос на прощание - самый последний. О жизни. Вы смелый, мудрый человек, вы художник и, стало быть, вошли туда, куда люди обыкновенно не вхожи, вы не любите выворачивать душу, но своей великой профессией обрекли себя на предельную откровенность. И мы решимся задать этот вопрос.
Скажите, почему вам было страшно умирать?
Почему, Константин Алексеевич, на склоне лет, в предчувствии конца, не к светлым небесам тянулась ваша душа, а льнула, приникала к земле, пряталась в сумерках стариковского эмигрантского существования? От загудевших над Парижем чужих военных самолетов, от воя, грохота бомбежек кошмаром сдавливалось, замирало, останавливалось и навсегда однажды остановилось ваше сердце. Но почему вы так страшились уйти? Растеряв силы, славу, друзей и дом родной, что вы тут оставляли кроме немощей и долгов, вконец измотанной жены и угрюмого сына, которому уже ничем не могли помочь? С каким неведомым блаженством до смертной боли боялись вы расстаться?
«Речка Нерля была маленькая, как ручей, она шла по лугу близ дома моего, извиваясь в камышах и кустах и переходя в большие плесы, которые лежали по низу луга, у самого леса.
С горки видны были эти большие, как бы лежащие зеркала воды, в которых отражался огромный лес. По обрывам был желтый песок. Зеленый и серый мох густо и сочно лежал у больших корней сосен. Иван-чай стройно высился, покрытый лиловыми цветами.
Какая красота была в этих бережках и в этих светлых струях вод кристальной речки. В солнечные дни отражения огромных сосен и елей в воде были веселы, радостны, мощны.
Плескались золотые язи. Зеленые стрекозы летали над камышом. Ласточки со свистом носились над рекой и острыми крылышками задевали воду.
Каким разнообразным пением птиц, какими звуками был полон красивый бор. Цветами был покрыт луг, и мне казалось, что это рай.
Я думал: "Какой же может быть рай другой?" Это и был рай».
Рай продолжает цвести, его можно увидеть, например, из окна подмосковной электрички и назвать «Ой, как красиво», или вспомнить есенинские «поля малиновые», «синее счастье». А можно пойти в музей. Там тоже есть рай: зеленеет садом, голубеет небом, сияет снегом и оборкой белого платья, серебрится утренним туманом, искрится огоньками в ночи, трепещет розовой лепестковой нежностью.
«Взгляните, - говорит экскурсовод. - Это Константин Коровин».
На первую страницу...
|
