|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Глава десятая
С открытием нижегородской Всероссийской выставки для Мамонтова и Коровина начался сбор лаврового урожая. Посетили павильон Крайнего Севера правительственные и придворные делегации - весьма одобрили. Понравилось и самому государю, особенно его изумил живой тюлень Васька, шлепавший ластами в большой цинковой ванне, смотревший «дивными круглыми своими глазами, похожими на человеческие, только добрее», за каждую рыбину громко благодарно урчавший «урр...а, урр...а».
- Можно посмотреть? - спросил вошедший в павильон худой и очень высокий молодой человек, в длинном сюртуке, блондин, со светлыми ресницами серых глаз.
- Смотри, - ответил самоед Василий...
«Где это я видел этого молодого человека?» - подумал я.
Молодого костлявого блондина саженного роста Коровин год назад встречал на Невском, в известном артистическом приюте, ресторане Лейнера, куда недавно принятый в труппу Мариинского театра певец Шаляпин ходил с горя, ибо, по собственному его признанию, пел на императорской сцене скверно, «испытывая страх вороны под дулом ружья».
Федор Шаляпин показался тогда Коровину «инородцем» («походил на торговца финна, который носит по улицам мышеловки, сита и жестяную посуду»), а Шаляпин, приехавший на летний отпуск петь во временной, специально для выставки организованной мамонтовской антрепризе, поначалу принял художника, брюнета с бородкой Генриха IV, за «красавца француза».
Познакомились. Разумеется, сразу признали чисто российскую природу, родство натур и даже биографий (оба взвились на вершины искусства из низов: у Коровина обстановка раннего детства - ямщицкое подворье, фабричная окраина и подмосковная деревня, у Шаляпина - казанская Суконная слобода), мгновенно сдружились, стали не разлей вода.
Днем оба вместе на прогулках, в развлечениях, вечером на работе, в театре. Первым спектаклем мамонтовцы давали оперу Глинки «Жизнь за царя».
Вспоминает Коровин: «Театр был переполнен. Он замер при первых звуках необычайного голоса Шаляпина. Все кругом померкло, - только он один, этот почти мальчик, Сусанин. Публика плакала при фразах "Взгляни в лицо мое, последняя заря". Савва Иванович, посмотрев на меня, сказал на ухо: "Вот это артист..."»
На Большой Дмитровке, в театральном помещении, рационально выстроенном купцом Солодовниковым наподобие просторного амбара, под боком у торжественных зданий Большого и Малого театров, 8 сентября 1896 года спектаклем «Снегурочка» ознаменовалось возрождение мамонтовской Частной оперы - «Русской частной оперы», как теперь она (подчеркнув ведущую художественную идею) стала называться. Сезон открылся спектаклем-эстафетой, спектаклем-принципом: тем, кто успел забыть - напомнить, тем, кто не знает - показать чудо «зрелища на оперной сцене».
Но открытие, настоящее открытие нового театра, произошло через три месяца на премьере оперы Римского-Корсакова «Псковитянка» с царем Грозным - Федором Шаляпиным.
Утвердившись благодаря Мамонтову в прежней своей догадке относительно важнейшего, главенствующего значения «правильной интонации роли», певец упорно искал и нашел («выстрадал», по его словам) тональность вступительной фразы царя Ивана: "Войти аль нет?" - могучим, грозным, жестоко-издевательским голосом, как удар железным посохом, бросил я мой вопрос, свирепо озирая комнату».
Художник усилил эту интонацию изобразительно: «Я, помню, измерил рост Шаляпина и сделал дверь в декорации нарочно меньше его роста, чтобы он вошел в палату наклоненный и здесь выпрямился, с фразой: "Ну, здравия желаю вам, князь Юрий, мужи псковичи, присесть позволите?" Так он казался еще огромнее, чем был на самом деле. На нем была длинная и тяжелая кольчуга из кованого серебра... И костюм Грозного сделал Шаляпину я».
Зрителю запомнилось: «Эта опера с участием Шаляпина делала полные сборы, а въезд во Псков, в третьей картине, вызывал целую бурю оваций и аплодисментов».
Спектаклей, в которых пел Шаляпин, на сцене Русской частной оперы было поставлено около двадцати, к большинству из них декорации делал Коровин, но особо остановиться хочется на «Садко», хотя Шаляпин пел здесь не главную партию, а в оформлении помимо Коровина приняли участие и Врубель (костюм Волховы для Надежды Ивановны Забелы), и Серов (костюм Шаляпину - Варяжскому гостю), и помогавший в работе над декорациями Сергей Малютин. И все-таки «Садко».
Сама коллективность оформления дорога отражением уникальной творческой атмосферы мамонтовского театра. Есть прямые удобства: сохранились эскизы, масса письменного материала. Есть дополнительно побуждающее к такому выбору живое ощущение одного из коровинских учеников - «мне всегда Коровин напоминал Садко», чувствовал это сходство и Мамонтов, называвший Коровина «веселым корабельщиком». А в самом деле: беспокойный, как Садко, хитроумный, как Садко, красивый, дерзкий, удалой, удачливый, завораживающе певучий - как Садко!
Подробный рассказ о постановке оставил молодой в ту пору певец Василий Петрович Шкафер, для которого знакомство с Русской частной оперой началось с врубелевского занавеса (по этому тесту Шкафер очков не набрал: «Краски бледны, рисунок угловат, в общем, скучно и тоскливо глядеть»), с первых сказанных ему Мамонтовым слов «у меня в театре художники». Ко второму сезону Шкафер уже освоился, сам почуял в себе режиссерскую жилку (впоследствии он станет режиссером Большого театра), смотрел на работу Мамонтова, изучая, замечая, что тот не любит «зарываться в глубины исследований», предпочитает «быстро и энергично, крупным мазком, эскизно набросать характер, контур, костяк спектакля, бросив туда несколько красочных пятен». Интересное наблюдение, и еще раз напоминает, почему Константин Коровин был мамонтовским любимцем. Что уж тут, неоднократно бросавшиеся Мамонтову упреки в «фаворитизме» имели почву, у Мамонтова - и он этого не скрывал - были очевидные пристрастия, любимцы, фавориты. Кстати, те самые, что продолжают ими оставаться для сегодняшних ценителей искусства: Константин Коровин, Шаляпин, Врубель, Серов.
Следующая страница...
|
