|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Глава третья
Только театральный художник, у которого ни клавира, ни тетрадки с ролью, лишен спасительного укрытия. Нет идеи - нет зрительного образа, в лучшем случае обстановка согласно авторским ремаркам: «Ночь, сад», «справа окно, слева дверь», «сцена представляет собой храм». Какой храм? Какая ночь? Какая дверь? Принятые на казенной сцене трафаретные пейзажи и павильоны, кочующие из пьесы в пьесу «подборы» декораций, в Частной опере Мамонтова были с отвращением отвергнуты. Не может библейская Далила петь в немецком средневековом «саду Маргариты», невозможно! Художественная правда требует правды исторической. Для соблюдения этого двуединства нужен, конечно, талантливый живописец с большой культурной эрудицией. Удачно складывалась судьба Частной оперы, у которой был Поленов.
Со слов одного из артистов известно, как начиналась работа уже признанного мастера сцены Поленова над оперой Глюка «Орфей и Эвридика»: Савва Иванович объявил, что сначала автор декораций соберет труппу, «предварительно осветит ту классическую эпоху», то есть прочтет лекцию по античной истории, принесет и покажет различный изобразительный материал. В постановке «Фауста» для первого сезона Частной оперы, несомненно, происходило нечто подобное - общая обзорная беседа с демонстрацией эскизов и увражей, затем внимательная проработка каждой исторически достоверной детали. На премьере «Фауста» это произвело впечатление, позже сочувственно отмеченное в театральном альманахе, - «поленовская постановка не имела ничего общего с принятым в тогдашних театрах шаблоном»; там же вспоминалось о реакции зрителей. «Смеялись над "Маргаритой", которая пела без традиционного белого парика, смеялись над "Мефистофелем", появившемся в малиновом плюшевом колете, смеялись и над солдатами, одетыми в пестрые костюмы ландскнехтов».
Сильна власть утвердившихся нормативов, которые публика бдительно охраняет как права «собственного» вкуса, трудно победить стадный смех невежества, нужны годы терпеливой, кропотливой работы или... или что-то еще.
При подготовке «Аиды» Коровина тоже осаждали оперные примы, непременно желавшие петь партии Аиды и Амнерис в платьях со шлейфами. Верный поленовский ученик устоял. Солистки вышли на сцену в костюмах, по возможности приближенных к подлинной одежде древних египтянок. Зал не смеялся. Первые два действия зрители привыкали к Египту, созданному Константином Коровиным, декорация третьего акта «вызвала взрыв шумных рукоплесканий». Отметивший этот успех рецензент назвал коровинские декорации «красивыми, умно задуманными», а ход-то был простой, простейший: резкий масштабный контраст.
Не узнать, в какую счастливую минуту осенила Коровина его яркая образная идея. Возможно, импульсом стала какая-нибудь фотография, на которой громаду каменных руин оттеняла крошечная фигурка на крошечном верблюде. Может статься, подсказку дали необозримая песчаная равнина и резкие тени в поленовских этюдах, может быть, образ декораций впервые мелькнул, когда Василий Дмитриевич, образовывая Костеньку, рассказывал что-то из истории, упомянул, к примеру, знаменитое воззвание предводителя египетского похода генерала Бонапарта: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!..» Суть в том, что Коровин сделал упор на остром живом впечатлении, которым египетская древность потрясла французского генерала, итальянского композитора и русского пейзажиста, сходно и сильно почувствовавших нечеловеческую мощь, иную физическую меру царства сфинксов и фараонов, где высота могильных холмов измерялась десятками метров, а время десятками столетий.
Декорации Коровина впечатляли и увлекали крупными контрастными перепадами. Сквозь проем сумрачных покоев с бесконечной, теряющейся во тьме колоннадой - ослепительный солнечный пейзаж; рядом с вырубленным под обычный человеческий рост входом в подземелье - каменный гигант, чья голова в распор сценической коробки от планшета до колосников. На фоне громадной, тяжелой, неподвижной - вечной - архаики ярче читались смятенные чувства героев, людей короткого земного срока, глубже волновала музыка бурных романтических страстей.
Жизненность («тон света и воздуха») была предметом особой заботы декоратора. «Колонны и тени от них я старался так написать, что казалось, лежащие на полу, они имеют живые провалы. Как только на колонны я помещал фигуры фараонов, «фундуклеев», как называл их маляр Василий Белов, то выходило сухо, и все время приходилось покрывать сверху светом. Это было трудно... Потом я их сделал контрастами теряющихся пятен и не полным рисунком, а остро кое-где выступающим...»
В рукописи, посвященной истории Частной оперы, старший сын Мамонтовых Сергей Саввич, критик и драматург, засвидетельствовал, что «Аида» - «первая из опер, поставленных в частном оперном театре, добилась прочного успеха у московской публики».
Неплохой вступительный взнос сделал примкнувший к мамонтовскому кружку Константин Коровин. И напрасно тревожилось материнское сердце Елизаветы Григорьевны: манеры сыновей от общения с Коровиным вряд ли улучшились, но разве не великое благо подаренная на всю жизнь красота?
«Старожилы и теперь не могут забыть, - писал Сергей Саввич Мамонтов, - берега Нила с залитыми лунным светом пирамидами на заднем плане; высеченную в скале исполинскую голову сфинкса, усугублявшую ужас подземной темницы...» «Особенно хороши были "Лунная ночь на берегах Нила" и "Преддверие храма", в котором происходило судилище над Радамесом, - вспоминал в старости Всеволод Саввич Мамонтов. - Огромные, вышиной во всю сцену, серые, вытесанные из камня фигуры египетских богов и на их фоне изящная фигурка Амнерис и сейчас стоят у меня перед глазами...»
Сам Коровин считал, что эти первые его театральные картины «сделали то, что я все четырнадцать лет писал декорации Частной оперы». А Савва Иванович уже строил новые планы, торопил, тормошил любимца, призывал друзей ускорить шаг: «Выше, выше, сильнее и бодрее! Пусть низменная братия роется в пыли и копошится в старых обносках - нам до нее дела нет! Больше солнца, больше света! Вперед!»
Следующая страница...
|
