Федор Шаляпин и Конст.Коровин в мастерской художника. Париж, 1930

- Ты же обидишься. Ты же стал «ваше высочество». А я пишу простые смешные вещи.
Шаляпин вдруг задумался.
- А ведь правда.

Коровин и Шаляпин. Художник Оноре Домье

Через несколько дней я встретил Шаляпина на Шанзэлизэ. Он опять направлялся к антиквару.
- Пойдем со мной, пожалуйста, - предложил он мне. Я согласился. На улице Боэси мы остановились у антикварного магазина, и я сказал:
- Федор, вот здесь выставка художника Домье. Ты знаешь Домье?
- Нет, не знаю.
- Это великий француз. С чисто французским юмором он писал адвокатов, суд. Здесь есть небольшая картина, изображающая адвоката, который разрывается, доказывая невиновность своего подсудимого, а секретарь, разбирая бумаги, остановился и смотрит на него. Но как смотрит! Этого нельзя рассказать. Надо видеть. До чего смешно! Это какой-то Мольер в живописи.
- Зайдем, поомотрим, - сказал Шаляпин. Мы зашли в магазин.
Хозяин, почтенный человек, вежливо сказал нам, что вчера выставку закрыли. Я попросил его, если можно, показать картину Домье, рассказав приблизительно ее содержание. Он любезно согласился, отпер шкаф в другой комнате, достал бронзовый ящик и, бережно вынув из него картину, поставил ее перед нами на мольберт.
Шаляпин долго смотрел на картину и, обернувшись ко мне, сказал:
- Это действительно смешно. В чем дело? Смешно. И зло смешно. Он спросил у хозяина:
- Она продается?
- Да, мосье. Это редкий Домье.
- Я хочу приобрести. Что она стоит?
- Миллион двести тысяч.
- Ага, - задумался Шаляпин. - Это дорого. В чем дело? Картина небольшая. Нет, я не могу ее купить...
Поблагодарив любезного хозяина, мы вышли из магазина. Шаляпин остановился на мостовой. Он был рассержен. Ударял палкой по мостовой и серьезно, подняв голову и смотря в сторону, говорил:
- Константин Алексеевич, вы представляете себе, сколько я должен за эти деньги спеть? Вот вам художники! Может быть, он теперь написал новую в неделю. А я плати миллион. В чем дело?
- Постой, Федя, да ведь Домье давно умер. Ты тогда и не родился еще. При жизни его ты бы, вероятно, купил эту картину дешево. Это бессмертный художник.
Стуча тростью по мостовой, Шаляпин расколол ее пополам. Он поднял обломок и окончательно разгневался.
- Да, художники! Картинка-то небольшая!
- Велика Федора, да дура! - засмеялся я.
- Ты что? Не про меня ли?
- Смешно, Федя.
- Тебе все смешно. Миллион двести тысяч. А ты знаешь ли, мне предложили Тициана, огромную картину, в Англии, за двести тысяч, и я ее купил.
- Молодец! Не верится только. За двести тысяч Тициана едва ли купишь.
- Увидишь.
Федор Иванович продолжал сердиться на Домье.
- Тициан, знаешь, - темный фон, по одну сторону лежат две голые женщины, а по другую сторону - одна. Вот только физиономии у них одинаковые.
- На чем лежат-то? - спросил я.
- То есть как на чем? Там просто написан темный фон. Я, в сущности, еще не вгляделся, на чем они лежат. Старинная картина. Ты что смеешься?
- Вот, Федя, если бы я написал рассказ «Тициан», ты бы и обиделся. Шаляпин хмуро посмотрел на меня и сказал:
- Я тоже буду писать мемуары...

Федор Иванович продолжал увлекаться скупкой старинных произведений искусства. Я встретил его как-то на авеню Ваграм. Он шел один и, увидев меня, сказал:
- Пойдем.
Мы зашли в большое кафе. В нем было много народу. Шаляпин поморщился:
- Пойдем отсюда.
Мы пошли в другое кафе, небольшое. Сели за столик. Шаляпин сказал гарсону:
- Сода, виски.
- Тебе же нельзя, Федя, виски.
- Все равно. Видишь ли, я был у антиквара. Он мне такую штуку показывал. Уника мировая. Дорогая штука. Знаешь ли ты, я могу нажить шутя миллионы. Жаль, он никому не показывает, кроме меня, ты бы поглядел... Я не знаю, рискнуть, что ли? Ты что скажешь?
- Я ничего не могу сказать. Зачем ты в антикварию ударился?
- Надо же что-нибудь делать. Ведь пойми ты, что я только пою, а другие дело делают. Вот один в Аргентине купил реку и не пускает пароходы - плати. Так он в год нажил черт знает сколько... Я теперь меньше пою, а деньги идут.