|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Глава пятнадцатая
Шаляпин четко перечислил причины, вынудившие его уехать за границу: невежество публики, грубость партийцев, грабежи «по мандатам и без мандата», «каменное равнодушие» руководителей искусства, попреки «буржуйством», несвобода «под большевиками» и, быть может, главное - «однообразие и пустота существования».
Пусто. Левитан, брат Сергей, Серов, Врубель и Савва Иванович в могиле. Нет рядом и верных ценительниц его искусства. Гурли Логиновна Теляковская умерла, Мария Клавдиевна Тенишева эмигрировала, великую княгиню Елизавету Федоровну, настоятельницу обители милосердия, вместе с другой царской родней сбросили в старую уральскую шахту. Влас Дорошевич, первым приветствовавший коровинскую работу на императорских подмостках, сначала уехал на юг, под врангелевскую защиту, жил там, на краю, на последнем берегу России, перед окончательным бегством в чужие земли. Его путь повторили многие умные московские критики и знатоки искусства. Шаляпин уехал сам, Бориса Петровича Вышеславцева в числе группы философов-идеалистов выслали официально. Никого нет...
Бенуа готовится к отъезду, Сомов тоже принял решение ехать в Америку с выставкой картин. А ему так не хочется уезжать. «Нет, куда же я уеду от пеньков и березок», подобные фразы запомнились многим, кто видел его в Москве 1922 года. Он еще верит, что все, по присловью чем-то на него похожего толстовского героя, как-нибудь «образуется». Надо лишь продержаться и сберечь Лешу. Ольга Федоровна, вдова Серова, выучилась делать массаж и маникюр - ради детей. И он не будет гнушаться никакими рыночными поделками, его сыну нужны хорошие доктора и дорогие лекарства. Только и с докторами стало плохо, и лекарств нигде ни за какие деньги нет. Ничего нет...
Надежда и спасение в заграничной выставке. Надо поехать, продать работы, может быть, сделать несколько спектаклей, а Лешу тем временем подлечат, у иностранцев отличные санатории для инвалидов. И как жизнь хоть немного войдет в колею - сразу обратно, он не прощается.
Для устройства выставочных дел Коровин съездил в Петроград. Своей квартиры у него там, разумеется, уже не было, казенные апартаменты Теляковского давно реквизировали, но, возможно, Владимир Аркадьевич помог с билетами, он ведь по протекции бывшего чиновника театральной дирекции устроился кассиром в банк Николаевской дороги, проявил и тут свою недюжинную практичность, организовал при вокзале очень нужную мастерскую, его очень ценят как работника. А вечерами он перечитывает дневники, чтобы ни в чем не ошибиться на страницах своих мемуаров.
Отъезд Коровина отмечался в тесном кругу прежних завсегдатаев «Бродячей собаки» и «Привала комедиантов». Коровин давал наставления бывшему хозяину бывших знаменитых заведений Борису Пронину, «принцу богемы», а друзья пили за скорое возвращение «короля богемы» Константина. Имелась в начале века демократизма такая монархическая склонность непременно короновать любимцев: «король голоса», «король сцены», «король прессы», вот и расстрелянный год назад Николай Степанович Гумилев однажды выразился в этом роде: «Поэты - короли жизни». Настроение у Коровина в тот вечер было превосходное: ну, ну, друзья, веселые товарищи, держите кураж! Что за навеянная сырыми невскими сквозняками повальная инфлюэнца, нечего беспрерывно сморкаться и отчаянно кашлять, закрывая лицо платком, - жизнь прекрасна, король вернется!
Не удержаться от гаданий: а что, если бы остался? Гибкий, чуткий, впечатлительный, неужели стал бы, как его ученик Александр Герасимов, писать букеты солнечных роз в антрактах между портретами генералиссимуса?.. Не стал бы, не захотел, не смог - и тогда что? Заперся бы отшельником в мастерской? Скрылся бы навсегда в деревню? Заплатил бы лагерным сроком за красное словцо в своих веселых байках? Спился бы от парадных выставок соцреализма? Воспрял бы духом и написал шедевр? Тихо прослужил бы до скромной пенсии, оформляя репертуар «для самых маленьких зрителей»? Ироническая улыбка? Мудрое смирение? Коммерческие «розочки» до конца? Талантов, голосов, слоев, личин в нем было ух как много, чего в нем только не было, всякое могло бы быть.
Однако праздные размышления, он не остался. На перроне просьбы провожающим: главное, за квартиру вовремя платить и не забыть деньги оставшиеся получить в... И какие-нибудь случайные последние заботы вроде поиска карандаша, чтобы записать адрес, и какие-нибудь за минуту до отправления прибежавшие приятели, какие-нибудь обычные в прощальной неловкости слова («Ну, троекратно, по-русски?») и смех («Ничего-то мы толком не умеем, даже поцеловаться, дураки просто». - «Точно уж, дураки»). И вот свистит поезд, столько раз увозивший его в милый, приветливый Париж. А самых последних слов нельзя не угадать:
Пиши!
И ты пиши!
Обязательно...
И навсегда, навеки, безвозвратно.
Следующая страница...
|
