|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Глава пятая
Лето было длинным, после Саратова продолжилось на Азовском море. Савва Иванович ездил осматривать входивший в систему Донецкой железной дороги Мариупольский порт, а Коровин, как рассказывал участник поездки Всеволод Мамонтов, «под неуклонным и твердым давлением отца усердно занимался писанием этюдов». Смутно мелькал какой-то обобщающий образ, однако множество этюдов так и остались «неиспользованными для картины морского побережья». Не вдохновили Коровина места, откуда шел коровинский род, не разбудили голос крови приазовские степи и маленький портовый город Ейск, к воинской управе которого были приписаны «ейский купец Михайло Емельянович Коровин» и «ейский 1-й гильдии купеческий сын Алексей Михайлович Коровин», а также «ейский мещанин Сергей Алексеевич Коровин» и «ейский мещанин» Коровин Константин Алексеевич. Никакой казацкой удали на кубанских просторах Константин Коровин не ощутил. Чужое.
Из Мариуполя Коровин отправился в Крым, потом на Кавказ. Снова, как в Испании, пытался прочувствовать образ незнакомой жизни через жанровые мотивы, присматривался к особенному, слитому с природой быту горцев, ловил волнующие отзвуки ночного романтичного Тифлиса, искал яркие темы, новые краски. Живопись его расцветала смелостью, кисть отважно взлетала, бросала широкие сочные мазки... и опускалась, оставляя холсты не дописанными. Почему? Что мешало? Откуда эта прерывавшая работу усталость? Что в этих пустых, белеющих, не покрытых краской кусках холста? Что в душе? Не заглянуть, неизвестно, нечего сказать кроме общих слов насчет «поисков и сомнений», «тревог и раздумий». О чем раздумий? О чем?..
«Ты описываешь приготовления к этюдной выставке, - в октябре писал из Парижа жене Поленов, - очень должно быть интересно. Только ничего не пишешь об Костеньке Коровине. Что он: жив ли, здоров ли? Очень бы мне хотелось об нем знать...» Через три дня: «Как я рад за нашу молодежь, что они работали, и не даром. Удивляюсь только, что об Костеньке ты ничего не пишешь. Куда он, бедняга, пропал?» Через месяц снова: «Меня порадовало, что Левитан шагнул вперед. Хотелось бы то же самое услыхать об моем милом Костеньке». Наконец, из Москвы ответ, поначалу скупой: «Сегодня появился Коровин, все время болтался на Кавказе, ничего не делал...», затем более обстоятельный: «Костенька вообще производит сейчас неприятное впечатление, болтается, ничего не делает, просто хочется на него прикрикнуть, да я и прикрикиваю». Понятно это недовольство, которое Коровин всячески усугублял своей безответственностью: то, посланный узнать о деньгах, которых в Петербурге очень ждал Суриков, запамятовал про поручение и только на третий день, получив хороший нагоняй, «ужасно озадачился», то лишь накануне последнего дня приема работ вспомнил о конкурсе на Дмитровке и поставил далеко не лучшую вещь с пейзажно-жанровым охотничьим мотивом. «Просто горько, - сетовала Наталья Дмитриевна, - что из малого выходит какой-то шалопай».
Горько и, главное, непонятно. Все его любят, обожают, заботятся о нем, тревожатся, талант у него есть, есть возможности. А его вот крутила, не отпускала странная маята.
«Мы сейчас с Айлей так заняты, что нас прямо раздражает, когда он тут болтается и мешает». Очень некстати пришлась коровинская душевная смута в разгар устройства специальной выставки этюдов, где этот традиционно второстепенный жанр должен был продемонстрировать свою самостоятельную ценность. Дело, за которое в отсутствие Поленова взялись его жена и сестра, было для московских художников, особенно молодых, чрезвычайно важным; легко представить, как сердил устроительниц не умеющий помочь, отвлекающий, досаждающий Коровин.
Однако в чувствах Натальи Васильевны и Елены Дмитриевны было большое различие. Елене Поленовой, так же как ее ближайшим подругам, жене брата Наташе и Елизавете Григорьевне Мамонтовой, претили житейская расхлябанность Коровина, его нетерпеливость, нестойкость, легкомыслие. Но Елена Поленова, так же как Константин Коровин, была художником, терзалась теми же муками: «Начинаю этюд ничего себе. Кончу - до того засушу, изгажу, что просто ужас», «работаю, и мне искренне кажется, что я делаю до такой степени позорно, мерзопакостно, точно я абсолютно все забыла, что знала прежде». Для сравнения выдержка из отрадинских записей Коровина: «Я вовсе забыл живопись, забыл вписывать в холст натуру, вмазывать!!! ...начал совсем как-то плохо, не умея, рисовать».
«Так понимаю Константина Коровина, когда у него среди художественной работы является вдруг страсть к охоте, ружью, лесу, и живопись на время отлетает очень далеко», - писала Елена Поленова. Солидарно с подругами она видела смысл искусства и долг художника в «истине», «высоких целях», «нравственном миросозерцании», но кроме того считала, что «на нравственной обязанности каждого художника лежит тщательно изучать себя, подсматривать в себе то, что составляет его личную сущность, и в этом направлении себя развивать». Не случайно еще в начале того смутного «послеиспанского» лета, в надежде на которое была вместе с братом и доктором Лазаревым снята так и не опробованная творчеством дача, именно с Еленой Поленовой поделился Коровин своим «беспричинно тяжелым настроением». Он рассказал ей тогда, что совсем не тянет работать, что принимается, и выходит похоже на природу, но противно, и сама природа противна, и что его не удовлетворяет только одно верное передавание природы. А писать так, как хочется, то есть, чтобы выходила не живопись, а музыка, он сейчас не может, не находит в себе сил.
«Он в отчаянии», - заключила Елена Дмитриевна, пересказав перед тем диалог Коровина со случайным попутчиком: «Еду, говорит, я сегодня по железной дороге, сосед мой обращается ко мне, спрашивает: "Позвольте узнать, Вы человек торговый?" Нет, говорю, я вовсе не человек, - я художник».
Следующая страница...
|
