|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Глава шестая
На другой день портрет был переписан. Лицо белоголубое в два раза больше натуры, глаза зеленые, зрачки черные. Он был весь мягкий, как вата, как облако. Дядя умолк. На другой день дядя поймал меня в саду, - я писал мотив, маленький этюд, - подошел ко мне и сел рядом. Я бросил писать, тоже сел на лавочку, которая была около. Дядя вздохнул. "Ну, что же это такое, Константин Алексеевич, - с укором в голосе начал дядя, - ведь его просят, все говорят, все - у Колечки были ведь голубые глаза, так зачем же он сделал зеленые? Ведь Михаил Александрович - воспитаннейший, культурнейший человек, ведь вы видите сами... И потом голова слишком велика! Я ему говорю: "Михаил Александрович, голова очень велика и глаза нужно голубые", и дал ему честное слово, что так было. Знаете, что он отвечал? - «Это совсем не нужно!» Но при этом, надо заметить, характерно то, что этот дядя, простой и добрый человек, столь озабоченный и обеспокоившийся Михаилом Александровичем, даже не вздумал посмотреть, что я писал тут, около него.
К вечеру портрет был опять желтый, но другого тона, с дивным орнаментом герба сурикового тона, но такого орнамента, что я никогда не видел. На другой день портрет опять для всеобщего удовольствия был просто нарисован с фотографии, очень скоро и очень просто раскрашен, с голубыми глазами. Все были в восторге. Орнамента, герба не было, был простой коричневый фон. Дядя сказал: "Ну вот, я прав - теперь окончен", целовался с Михаилом Александровичем».
Хорош рассказ. Но хочется понять, почему фантастическое, органично сливающее наиточнейшую реальность с чудесной тайной, искусство Врубеля раньше и выше, чем кем-либо другим, было оценено сугубо земным, не желавшим заглядывать за пределы живой зрительной радости Коровиным.
На поверхности, конечно, общие (и не особенно добродетельные) приметы богемной натуры: быстрые смены настроения, беззаботность, мотовство. Сходна манера поведения: «Как человек, Врубель был противоположностью молчаливому, обычно сдержанному Серову; он был приветлив, говорлив, любил пошутить, и эти черты сближали его с Коровиным», - пишет Головин. Еще, конечно, общий сильный порыв к новаторству. Так.
А если глубже?
Несомненно - красота, поклонение красоте, причем всякой, любой. Красивы для Врубеля - и, само собой, для любовно перечисляющего объекты восхищения Коровина - «просветы воздуха в ветвях», «удивительные» ярлыки бутылок из-под шампанского, полотна венецианцев, фабричный русский фарфор, природный «орнамент форм». И наряду со вкусом к утонченной чистоте линий и цвета влечение к слепящей густой яркости зрелищ наподобие цирка (куда Врубель наведывался регулярно, как балетоманы в императорский театр) или пленявших Коровина буйных цыганских хоров. И музыка, музыкальное восприятие жизни, искусства, движений человеческой души. О живописи они постоянно говорят «мелодия», «диссонанс», «песня», «нота», «фуга», «симфония». Оба поют, оба пережили сильнейшее увлечение оперой «Кармен».
Но ведь художники, центр близости все-таки надо искать в искусстве изобразительном. Начиная с пристрастий.
«Савва Иванович отдернул тяжелый полог, где в нише стояла статуя Антокольского "Христос", и вопросительно посмотрел на Врубеля.
Врубель как-то равнодушно сказал:
- Это в натуральный рост человека, видно - руки сформованы с натурщика. Как-то неприятно смотреть, это не скульптура.
- Вам не нравится?
- Нет, - ответил Врубель.
- А всем нравится...
- Вот и плохо, - заметил Врубель, - что всем».
Подобные критические дерзости Врубеля Коровин пересказывает восторженно, но сам он никогда бы не отважился на этакую неловкую откровенность с пригревшим его авторитетным знатоком, кивал бы или уж помалкивал. Да и бескомпромиссный Серов, который вынес из парижской мастерской Антокольского отнюдь не лучшее впечатление («странно - не понравились мне его вещи, несоразмерные какие-то»), ни за что бы не счел возможным столь резко высказываться перед Мамонтовым о драгоценном для него творении старого друга. Тем не менее Коровин в свидетелях диалога Врубеля с Мамонтовым весел и спокоен, ибо какая же неловкость, если Врубелю первому невыносима плебейская развязность. Прямота его суждений от беспредельной чистоты, с которой он естественно, изначально отождествляет творчество и свободу.
Есть сфера обыденная, бытовая, здесь Врубель так ревностно блюдет мельчайшие пункты этикета, что часто выглядит чудаком. И есть сфера искусства, где для Врубеля только искусство и никаких ритуальных церемоний. Трудно совместимые области существования, однако Врубель пересекает их рубежи туда-обратно по много раз на дню, и это его невероятное, сбивающее с толку свойство сразу же уловил Константин Коровин. Чуткий, гибкий, сговорчивый Коровин. Отзывчивый, точно попадающий в тон, в унисон.
Из людей, напрочь лишенных коровинского «хамелеонства», получаются замечательно честные солдаты, доблестные герои и беззаветные служаки, среди артистов это тип редчайший, практически невыживаемый. Врубель, сочетавший «флюгероватость» характера с абсолютной - без преувеличения абсолютной - независимостью в делах свободного искусства, явление исключительное. Ну, на то он и гений.
Следующая страница...
|
