|
У балкона. Испанки
Леонора и Ампара,
1888-1889
|
|
|
Глава восьмая
А сами художники непостижимы. Чтобы удостовериться, достаточно представить себя свидетелем скандала, учиненного Прянишниковым перед картиной Нестерова. Стыд и любопытство зрителей почувствовать легко. Сложнее, но возможно вообразить переживания сходящего со сцены мэтра. Угадать же реакцию ранимого и весьма честолюбивого Нестерова невозможно - любой вариант ответных эмоций (презрение, смех, слезы, смертельная обида...) окажется ошибкой, ибо в чувствах Нестерова к Прянишникову не изменилось ничего. Нестеров видел страдательный подтекст дикой выходки «немного грубоватого, но такого искреннего, прямого Иллариона Михайловича Прянишникова», он по-прежнему любил, почитал его («хороший человек и очень талантливый жанрист»). Он нигде и никогда не обронил о нем ни одного худого слова.
Жаль, что не сохранилась картина Нестерова «В мастерской художника», потеряна возможность сравнить его трактовку заветного для живописцев мотива с образом Прянишникова. Зато в наследии Константина Коровина от парижской поездки 1892-94 годов осталось несколько версий постоянного, «бродячего сюжета» мировой живописи.
Вообще, загадочность многих знаменитых полотен, развивавших тему «Мастерской», кажется изрядно преувеличенной. Ведь нет особых оснований подозревать некие хитроумные шифровки ни в композиции «Менин» Веласкеса, ни в типах многолюдной «Мастерской» Постава Курбе. Пожалуй, этот специфический извод автопортрета как раз значительно доступнее для прочтения, нежели собственно автопортрет, в котором проекция известных биографических сведений на внешние черты так соблазняет мнимой ясностью (все эти «чистые лбы», «горькие морщинки», «упрямые скулы», но прежде всего, разумеется, глаза «зоркие и мудрые», словно есть вероятность обнаружить в лицах переживших свое время художников подслеповатую глупость). Видимо, из снисхождения к скудным физиогномическим талантам публики живописцы изобрели такой способ облегчить дорогу к ним.
Дверь во внутренний мир художника туго открывается в созерцании его лба, носа и «зорких, мудрых» глаз? Пожалуйста - расхаживайте по его мастерской, рассматривайте обстановку и гостей, изучайте его убежище, его атмосферу, его вкус. Входите, открыто!
При первом визите в парижскую мастерскую Константина Коровина застать самого автора не удается; как видно, его скрытная натура и в Париже осталась верна себе. Судя по широкой тахте, занимающей весь передний план, образ жизни также мало переменился. Хотелось бы найти желанную перемену настроения, но чувство, которое витает в этом на две трети затененном интерьере, сложно причислить к безоблачно счастливым. Свет в глубине, где стол с миниатюрной копией Венеры Милосской, пучками кистей, банками красок, ярко освещен край мольберта, но окно, за которым шумит Париж, почти полностью зашторено. За плотной тяжелой драпировкой потоки улиц и толпы улыбчивых, говорливых людей, и никого, кто мог бы поддержать, как суровый молчаливый Серов («Пингвин, где ты?»), да и общаться с парижанами затруднительно («уж очень я стесняюсь языком»). А жизнь за окном прекрасна, французы умеют оформить прелесть будничных мелочей и пафос торжественных минут.
Вскоре после приезда побывал Коровин на похоронах Эрнеста Ренана. Цвет Парижа провожал знаменитого писателя-историка, чьи идеи научного толкования истоков христианства сильно повлияли на культуру XIX века, заметно отразившись и в русском искусстве. Наверняка во впечатлении Коровина («За гробом шли такие симпатичные физиономии... Я увидел лица и выражения людей, стоящих во главе светлого интеллигента мысли, прогресса человеческой жизни») незримо присутствовал и облик страстного поклонника Ренана Василия Дмитриевича Поленова. Может, именно образ учителя придал особый оттенок чувству, пережитому на траурной церемонии - «это чувство таким восторгом наполнило меня, что я по приходе домой разревелся от досады, что я мало работал и так много жизни провел в дурных и ненужных минутах».
От покаяния к искуплению: «Начинаю понемногу работать».
Но пусть друзья не думают, что легко ему тут живется. Сначала долго мучила какая-то непонятная нервная хворь, едва пришел в себя - новая беда: при переезде из гостиницы в мастерскую украли тысячу франков. «Мне гадко, ужасно, подло, вот урок, - неряшество и доверчивость. Это только за границей и может быть». Ох, эти заграничные злодейства, вечно подстерегающие простодушных русаков. Пытался было немного рассеяться, а вышло только прибавление к боли душевной болячек телесных: «С одним русским художником пошел вчера в Булонский лес кататься на велосипедах, но не мог, падал постоянно».
Стоило ли ехать в страну ловких мошенников и коварных велосипедов? Все же стоило: «никогда так не была для меня полезна минутная поездка за границу». Единственное, о чем Коровин умоляет Тошу и Ольгу Федоровну - и это главное в письме с перечнем бесконечных напастей - не ждать от него пока «особенных» работ: «я провел и провожу время менее за живописью, больше смотрю и думаю... Я обалдел от картин, а написать ни одной не умею, а рисовать, увы, списать не умею!»
Знакомство с парижской «Мастерской» Константина Коровина происходит незадолго перед сеансом. Отчего-то вдруг вспоминается картина Сергея Коровина «Перед наказанием», ее застывшая, напряженная тишина, хотя мало, конечно, напоминает мужиков в волостном суде очаровательная гостья мастерской. Усевшись на краешке тахты, она разглядывает в отсутствие художника альбом его эскизов; склонив кудрявую темноволосую головку, перебирает наброски планов и надежд с вежливой скукой, как перелистывают из уважения к хозяевам их одетые в пыльный плюш семейные фотолетописи: любимые бабушки, дядюшки, подруги детства, малолетние племянники - все на одно лицо. Привыкла, должно быть, парижская натурщица к понаехавшим со всего света мечтателям, считает, вероятно, такое внимание к их творчеству частью своих профессиональных обязанностей.
Следующая страница...
|
