Биография
Жизнь
мастера

Галерея
Картины
художника

Воспоминания
Отзывы и очерки
о художнике

Рассказы
Рассказы
К.Коровина

Поездки
Где он
был

О Шаляпине
К.А.Коровин и
Ф.И.Шаляпин

Фотографии
Прижизненные
фотографии


Рассказы Константина Коровина. Литературные опыты великого художника

  
   

Рассказы художника:

Ранние годы - Первая любовь - 2 - В Училище - Случай с Аполлоном - 2 - Меценат - Молодость - 2 - Смерть отца - 2 - Мои ранние годы - Татьяна Московская - 2 - Фонарь - 2 - Воспоминания детства - Этот самый Пушкин - 2 - Человечек за забором - 2 - Недоразумение - В старой Москве. Трагик - Московская канитель - 2 - Племянница - Московские чудаки - 2 - Профессор Захарьин - Магистр Лазарев - 2 - М.А.Морозов - Мажордом - Лоботрясы - 2 - Утопленник - 2 - В деревенской глуши - Толстовцы - Семен-каторжник - 2 - Колька - Дурак - 2 - Дом честной - В деревне - 2 - О животных. Собаки и барсук - Тайна - 2 - Звери - Мой Феб - 2 - Белка - 2 - На охоте. Компас - Человек со змеёй - 2 - Вечер весны - Васина супруга - 2 - Ночь - 2 - Мороз - Ночь и день - 2 - Своё - 2 -

   

   

Коровин
Конст.Коровин, 1930-е

   

  

Севший с краю стола кудлатый старик как-то озабоченно и робко посмотрел на лесника.
- Ничего, Семен, - сказал лесник. - Ты не робей. Это свой барин, охотник, - показал на меня лесничий. - Не бойся. Вот скажи-ка ему о жисти, что в жисти-то бывает.
Семен как-то особенно сжал руки на груди. Я, опустив голову, молчал. Какая-то тихая робкая скорбь была в этом высоком и старом человеке. Что-то необычайно приятное, духовное приковало меня к нему непонятным чувством симпатии. «Какой особенный человек», - подумал я. - Ну, пещерный житель, - смеясь, сказал лесничий, - попей чайку. Он вина тоже не пьет, что и я.
- Пещерный житель? Почему? - спрашиваю я. - Разве вы в пещере живете?
- Да, барин, - ответил старик. - Пожалуй, что и так. Вроде что пещерным выхожу. Живу в лесу, здесь недалече, под бугром, к речке. Меня не найти нипочем. Так вход в логово себе сделал в земле. Но вот приходит время пропадать: зима скоро, замерзнешь. А то бы...
- А вы что нее, хоронитесь от кого? - спросил я прямо.
- Хоронюсь, верно то! Так что хоронюсь, - ответил он и прямо и пристально посмотрел мне в глаза. - От людей хоронюсь! Людей боюсь боле всего. Страшен, вот страшен человек мне. Нет ничего страшнее человека.
- Есть ведь люди и неплохие, - сказал я. - Вот я как-то не боюсь людей.
- Верно, есть, хорошие есть люди. Но им до тебя нет заботы, дела до тебя нет, пропадай - им все одно. Верно, есть разные, но мне страшен человек, люди страшны. Я от них хоронюсь. Одному лучше. Барин, как на свете-то, на земле жить как хорошо. Ведь это что! Солнце светит, радость какая. Хоть вот небо взять поутру, глядеть на него. Ведь это что! Река хороша! А лес? Эх, и радость глядеть. А люди? Ух, беда. Все горе, везде горе, злоба. А ведь людям-то свобода от бога дана. 2Киви, как хошь – почто он злобу любит? Вот скажи, зачем?
- Обидели тебя сильно, знать... - сказал я.
- Люди-то. Они только и знают друг дружку обижать. Первое это дело у их. Барин, я ведь на каторге был шестнадцать лет. И вот в июле этот год вернулся сюда, на родину, значит. Ну и никого нету... Померли и жена и двое детев. «Все взяли, - говорят, - чего пришел, каторжник?» Он вот знает, - показал он на лесничего, - гонят, уходи, боле ничего. Да я бы и сам не остался, неохота мне с людьми боле жить, жутко, страшно. Когда без них, один, - лучше.
- Шестнадцать лет, - говорю я. - За что же? Значит, было преступление?
- То-то, что не было. Суд был - нет ничего страшнее суда человеческого, а божьего не знаем. Тот, может, еще страшнее... Только за что же он господь, человекам дал эдакий рай, зелень, солнце, красу такую? Знать, он бог-то, добрей людев.
- Судили-то, значит, тебя - за что ж, в каторгу-то?
- Топор... - ответил Семен. - Я плотничал. Ну, у попа в Заозерье-погост там - сарай рубил, значит, сруб. Ну, кто-то, злодей, значит, и убил в те поры псаломщикову жену и выкрал одежину. Обворовали, значит, топором убили. А топор - мой. Ну, сидел в остроге до-о-лго... Суд потом. На суде барин в белой жилетке, в мундире, говорил, говорил. «Не сознается, - говорит про меня, - это значит самый злодей», - говорит. Ну, суд идет. Говорят, говорят, то и ето, сознавайся. Я говорю ему: «Барин, что вы на меня наговорили, я не убивца, зря на меня наговариваете, барин». Ну, вышли все потом, присяжные завсегдатаи али заседатели, сказали - виноват, убивца, значит, я. Так вышло. Ну и увели меня опять в острог, в кандалы, и шабаш. Гоняли, возили и далеко угнали, в Сибирь, на конец света прямо. Народ там, верно, и-и страшон, злодеи... Я им говорю: «Я не убивца, не убивал», - а они смеются и ну меня бить. И что только говорят: «Не наш, - говорят, - ты - сволочь. Шпана ты, жулик». Ну что говорить: начальство тоже не взлюбило меня, «притворяется», говорят.
- Ну и что, отбыл наказание?
- Нет. Меня на двадцать годов осудили и навечно там оставаться. Только этот самый работник псаломщиков, что неподалеку-то жил в деревне Гнезды, тамошний он, захворал. Так, значит, совесть, что ли, его заела, только пришел в город к начальству и все, как есть, рассказал, как это он убил псаломщицу, да и доказал, значит, - кольцо с руки ея принес да и крест, что снял. Ну, псаломщик признал. Суд был...
Помолчав, он продолжал:
- Ну, меня, значит, в город в кандалах вели. Долго опять в тюрьме был. Кандалы сняли. Бумагу прочли мне - довольно, значит, мучить меня. Опять отправили дальше, и там мне бумагу дали - значит, ступай куды хочешь ай оставайся. Денег дали - двадцать шесть рублей на дорогу. Ну, я и пешком шел, и ехал, и опять что вышло. Присел это я на дороге со своим попутчиком. Прихватили меня, значит, кто ехали на тройке. Зима, холодно. Там-то холодно, ух, стужа, Сибирь...
Помолчав, он отхлебнул чай с блюдца:
- Вот люди, значит, попутчики. Еду я. Поглядели мою бумагу и остановились, и схватили меня за руки, и другие шарют всего, а ямщик смеется. Деньги отняли, бумагу тоже, меня из саней выбросили и айда, уехали. Вот. Вот что люди.
- Ну как же ты теперь не работаешь, живешь в лесу, в пещере?
- Да. Да ведь вот, бумагу, значит, отняли. Опять сидел, почитай, год. Уже новую получил бумагу. Весной получил. Уж легче пробираться было. Шел, кору ел, траву. Иду и иду. Пришел. Теперь вот тута не трогают. Бумагу берегу. Начальство тутошное знает, жалеет... Но я не кажусь... От людей-то хоронюсь...
- А лет-то тебе сколько? - спросил я.
- Лет-то? Вот только стар я кажусь, а мне сорок семь годов. Работать, говоришь, да? - помолчав, сказал он. - Работать, как же?.. Опять чего бы не вышло от людев! Боюсь я их.
- Да почему же? - говорю я.
- Эх, барин, это вот вышло. А все-таки люди друг дружку горя хотят... отнять хотят, завиствуют, никого не жалеют. Твое, мое, отдашь, не отдашь... Нет, неохота с людьми мне быть больше. Куда деться, зима наступает, хочу берлогу вырыть. Залезть в ее. Может, как и перебьюсь... А с людьми - нет, досыта спознался... Будя...

Как-то зимой приехал я к лесничему. Я спросил лесника, куда девался Семен. Лесничий пристально посмотрел на меня, сказал:
- А чуден Семен. Много правды в нем есть. Вот что, дай слово, Лисеич, не говори никому... Пристроил я его тута, у себя. Только он под полом, у печки, поместился. Живет там, людей чтоб мене видеть. Ну и ходит на реку - где подале. Рыбу - пробьет прорубку - и ловит... Ну и живет. - Позови его, - говорю я леснику.
- Нет, не надо, он очень просил. Не охота ему людев видеть, надо уважить. Пускай. Такой уж уродился...
- Ну а в церковь он ходит когда? - спросил я.
- Нет, не ходит. Бог, говорит, есть, только знать про него не дадено людям...

Продолжение »»»


  "Пейзаж нельзя писать без цели, только за то что он красив - в нем должна быть история вашей души. Он должен быть звуком,
отвечающим сердечным чувствам. Это трудно выразить словом, это так похоже на музыку на кончике пера." (Коровин К.А.)



Художник Константин Алексеевич Коровин. Картины, биография, книги, живопись, фотографии


Rambler's Top100